– И красавица! – поддержала Кирина мама. – Только опять на отца похожа!
– Ну и очень хорошо! – немедленно заявила приготовившаяся к обороне свекровь. – Очень хорошо, что на отца! Сережа очень симпатичный…
– Ну конечно! – фыркнула теша. – Он симпатичный! Вы скажете тоже, Александра Петровна!
– Все правильно я говорю, Людмила Ивановна. Мой сын очень симпатичный, и Лиза очень на него похожа!
– С чего вы взяли, что это Лиза? Мы думаем, что Маша!
– Людка, Людка, – приглушенно завопил Кирин отец и ткнул супругу в бок локтем, – смотри, она зевает!
Некоторое время все благоговейно смотрели, как зевает Лиза или Маша.
– Тим, – расслабленно сказала Кира, – ты не расстраивайся. Она потом будет ничего, получше. Это сейчас она такая страшная.
– Кира!!! – хором закричали теща и свекровь. – Кира, как ты можешь?!
Тим подошел, присел рядом с Кирой на высокую кровать и снова заглянул в прозрачный ящик.
– А может, и ничего, – протянул он задумчиво, – только маленькая очень.
– Зато у нее ресницы, как у тебя, – с гордостью сказала Кира и потрогала нежную щечку. У Тима были очень длинные и густые ресницы.
– Да где ты там нашла ресницы?! – удивилась ее мать. – Нет там никаких ресниц!
– Уж вы скажете, Людмила Ивановна! Ресницы совершенно как у Сережки!
– Да у него вообще никаких ресниц нет! Ни волос, ни ресниц! Одно название.
– У него чудесные волосы.
– У него даже пятнадцать лет назад не было никаких волос, Александра Петровна!
– Боже мой, – простонала Валентина, утираясь, – какое счастье! Девочка! Цветочек! Небесный ангел! Тимочка, не дыши на нее, на всех нас очень много бактерий!
– А раньше ведь в роддома не пускали, – высказался кто то из дедов, – я помню, что под окном по полдня стоял. Ничего не видно, мороз, цветы не берут, поговорить нельзя! Ужас!
– Ничего и не ужас, – сказала тетя Лиля, – все правильно. Я, как медицинский работник, эти новомодные штучки, чтобы муж был при родах, чтоб родные таскались когда хотят, не одобряю. У нас тут не Америка!
– Я бы одна с ума сошла, теть Лиль, – не согласилась Кира, рассматривая Лизу или Машу.
Ей все время хотелось смотреть на нее. Лиза или Маша, родившаяся вчера вечером, почти все время спала. А когда просыпалась, тоже смотрела на Киру, но довольно равнодушно.
– Я тебе там всяких штучек привезла, – сообщила тетка, подсаживаясь поближе, – ну, знаешь, аптечных. Ты потом посмотришь. Там кремы, молочко косметическое, гель для подтяжки живота…
– Нет у меня больше никакого живота, – оскорбилась Кира.
– Все равно, – настаивала тетка, – тебе надо сейчас особенно за собой ухаживать! Это ведь такое трудное дело – людей рожать! Ты посмотри все хорошенько и обязательно почитай инструкции по применению. Да, я еще рыбки положила и…
– Опять, опять, – запричитали в один голос деды, – опять зевает!
Пока все, растроганно умолкнув, умильно смотрели в прозрачный ящик, Тим спросил будто между прочим:
– Мам, а ты теперь все время с ней будешь, да? Раз она такая маленькая! И английский не будем учить, и в Турцию в мае не поедем. Да?
– Ну, конечно, будем и поедем, – успокоила сына Кира и положила руку ему на макушку, – у нас же Валентина! Она нам будет помогать.
– Почему только Валентина? – моментально встряла свекровь. – А мы с отцом?

Если хотите купить macbook по доступной цене, рекомендую зайдите на - www.prom2u.ru, не пожалеете!

– Почему ты все время переспрашиваешь?! – вдруг рассердился он. – Я, я!.. Я тебе рассказываю про себя!
– Сереж, ты сделал карьеру, и не где нибудь…
– Да ладно!.. Моя карьера зависела только от моих научных званий, а званий как раз было хоть отбавляй! Японцы любят звания и доверяют им.
Больно надавив локтем на его ногу, Кира села прямее и недоверчиво посмотрела ему в лицо.
– Ты и вправду какой то больной, Серый. То есть как бы японцам все равно, что ты собой представляешь, были бы только дипломы?! Ну а если бы ты их купил, ты бы все равно сделал такую карьеру? От старшего специалиста до директора по науке?
– Черт его знает, – признался Сергей.
– Тебе в отпуск надо, – решительно сказала Кира, – на море. Одному. Чтоб только лежать и ни о чем не думать. Особенно о японцах.
– Мне не надо одному. – Он взял ее за коротко стриженный затылок и притянул к своему лицу. – Мне надо с тобой. В отпуск и вообще. Мне одному вообще ничего не нужно, Кира. Мне одному неинтересно. Незачем. Понимаешь? – С двух сторон он сильно сдавил ей ребра. – Понимаешь?
– Понимаю, отпусти.
– Кира, я прошу тебя. Пожалуйста.
В глазах плыли фиолетовые светящиеся круги с оранжевыми краями. Они бешено вращались, вгрызались в мозг, в самую его середину, отпиливали куски. Куски отваливались ломтями. Скоро не останется совсем ничего. Только пустая оболочка, внутри которой раньше был Сергей Литвинов.
– Серый, мы же не можем!.. А если опять все сначала?! Опять будем разводиться?!
Он тискал ее и трогал под курткой и от этого и от визжащих кругов в голове ничего не соображал. Он всегда плохо соображал, когда хотел ее.
– Не будем. Не будем мы разводиться. Я тебя больше не отпущу. Хватит.
– Серый, ты все слишком упрощаешь.
Но он был уверен, что все на самом деле очень просто, и это она усложняет по своей женской и журналистской привычке.
Есть он, есть она, и жизнь, одна единственная, ведь никто так толком и не знает, будет ли когда нибудь второй шанс. Он не может жить без нее – не в том смысле, что его каждую минуту тянет утопиться, а просто не может, и все. Ему неинтересно и незачем работать, он перестал ждать выходных, и дальних поездок на машине, и в рестораны перестал ходить – он не любил, зато Кира очень любила вкусную ресторанную праздность, а теперь оказалось, что он тоже все это любит, но только если вместе с ней. Он перестал смеяться, и злиться тоже перестал – не на кого было, – и радоваться, и огорчаться всерьез, и выяснилось, что вся жизнь у него, как у старика, только в воспоминаниях, и он был уверен, что никогда больше не построит ничего такого же важного и значительного, как в этих воспоминаниях, если будет строить один, без Киры.
Он никогда не смог бы этого объяснить – бревно бесчувственное! Кроме того, он почти не умел выражать словами сколько нибудь сложные чувства – машина вычислительная! Но ему казалось, что если она поймет, как он ее хочет, как она ему нужна, то поймет и все остальное – и, как всегда, избавит его от зарослей слов, в которых он путайся!..
– Кира… – прошептал он, и вдруг тихий звук снаружи дома совершенно отрезвил его. Он перестал хватать, тянуть и тискать, замер и прислушался.
– Что, – спросила рядом его жена, – ты что, Серый?
От того, что он с ней делал, она напрочь забыла, что они “в засаде”.
– Тихо, – беззвучно выговорил Сергей, – он уже здесь.
Звук повторился – чуть погромче, как будто царапалась кошка. Что то стукнуло и опять замерло, только светила луна, освещала голые ветки сирени, которые снизу были видны Кире.
Она вдруг перепугалась не на шутку..
А как же бомба, которая не падает дважды в одну воронку? Кира точно знала про эту бомбу, что она – не падает, пока не услышала этот зловещий и тихий звук под стеной.
– Серый?!
– Тише!
Он встал на колени и затолкал Киру себе за спину, в темный угол, но она немедленно выбралась оттуда – в конце концов, у нее был свой, отдельный “кольт”, и она могла бы им воспользоваться, если бы не перепугалась так сильно. Сергей резко и бесцеремонно зажал ей рот рукой. Зажал и отпустил, как бы приказывая больше не разговаривать.
Господи, но ведь бомба не падает дважды!
И все таки он пришел. Что им теперь делать?! А если Сергей не прав и это именно тот человек, который, нарядившись Валентиной, прикончил у них на лестнице Костика?! Что, если он вооружен, у него нож или пистолет, а они тут на полу… совсем беззащитные?!

( Read more... )

– Господи, да что на нас за напасти такие!
– Все цело, – сказал где то Батурин, – хотя сейф пытались открыть. Во сколько вы вчера ушли, Раиса?
Та помолчала.
– Часов в семь, – наконец изрекла она и гордо высморкалась. – Вас не было.
– Я позже приехал, – согласился Батурин.
– А во сколько уехал? – спросила Кира. Сидя на корточках, она собирала бумаги. Потом вдруг перестала собирать и кинула их обратно.
– Я точно не помню, Кира.
– Мы… встретились с Григорием Алексеевичем примерно в полдесятого, – тихонько вставила Аллочка, – помните?
Батурин кивнул.
– Значит, в полдесятого.
– И когда ты уходил…
– Нет, – ответил Батурин, – в коридоре никто не стоял, под подоконником никто не прятался, следом за мной никто в кабинет не вошел. По крайней мере, я не видел.
– Что могли искать? – пробормотала Кира растерянно. – Ну что? Устав компании? Старые статьи? Визитные карточки?
Ее муж присел на корточки и задумчиво почесал нос:
– Непонятно, нашли или нет? То, что искали. Вот это действительно непонятно.
– А это имеет значение?
– Еще какое, – сказал муж.
Кира подняла голову и посмотрела на них обоих – сначала на мужа, а потом на Батурина.
– Это из за Костика?
Батурин пожал плечами:
– Не знаю. Хотя его сейф пытались открыть, там свежие царапины.
– Какая то ерунда! – беспомощно сказала Кира. – Ужас какой то!
Ее муж выпрямился, зачем то отряхнул на коленях джинсы и посмотрел на нее.
– Я думаю, что убийство здесь ни при чем. Это… из другого фильма.
– Какого фильма. Сереж? – с досадой спросила Кира. – Что ты все выдумываешь!
– Из фильма про жуликов, – сказал он непонятно. – Будете ждать ментов или все тут уберете и скажете, что так и было?
– Да не можем мы тут ничего убирать! – закричала Кира. В первый раз в жизни Аллочка слышала, как она кричит. – А вдруг тут улики какие нибудь?! Отпечатки пальцев?!
– Нет тут ни улик, ни отпечатков пальцев. Кира, я тебе позвоню.
И он ушел, осторожно пробравшись между опрокинутой мебелью и россыпью бумаг. Раиса заплакала, и Батурин на нее прикрикнул. Аллочка помалкивала.
– Аллочка, я пока не могу ни о чем разговаривать, – не оборачиваясь, сказала Кира. Она ходила по ковру, устланному бумагами, присаживаясь и смотрела, но в руки ничего не брала. – Зайди попозже, ладно? Или у вас срочный вопрос?

( Read more... )

Страшный, ужасающий, неправдоподобный грохот грянул из кухни, что ясно свидетельствовало о том, что Валентина все слышала.
– Черт бы вас всех побрал! – завопила откуда то Кира.
На работу ее повез Сергей.
Замок, вставленный в рулевое колесо ее “Фиата”, отсырел и не проворачивался.
– Надо было масла капнуть! – заорал Сергей после нескольких потряхиваний, подергиваний и двух ударов кулаком. Ясный перец, что замок им не открыть.
– Ну и капнул бы! – тоже заорала Кира, позабыв, что они развелись и он не может и не должен капать ей в замок масло.
– Я сейчас опоздаю, – поддал жару Тим из Сергеевой машины, и Кира, подхватив портфель, перебежала в джип.
– Ключи где?!
– Какие ключи?
– От твоей машины!
– Откуда я знаю! Они были у тебя!
– Не было! Ты ее открывала, а не я!
Кира поняла, что вот вот во всех окнах дома появятся любопытные физиономии. Представление они устроили на славу, играли вдохновенно и с огоньком.
Ключи нашлись в кармане ее куртки, и она швырнула их в окно, Сергей поймал, и запер машину, и включил сигнализацию.
– Вечером капнем масла, – пообещал он, сдавая назад в тесном переулке.
Кира зажмурилась.
Ее муж всегда ездил так, что хотелось натянуть на голову одеяло, чтобы не видеть приближающуюся собственную ужасную кончину, которая могла приключиться в любую секунду. Бампер “Тойоты” замер в сантиметре от чьего то чужого бампера, и Сергей нажал на газ.
В это утро он превзошел самого себя. Тим не опоздал в школу, но, когда Сергей привез Киру на Маросейку, к дверям родной редакции, спина у нее была постыдно мокрой – от страха.
– Не смей так ездить, – сказала Кира, – да еще с ребенком!
– Мы опаздывали, – хмуро заметил он.
– Ну и что?!
– Ты ненавидишь опаздывать.
– Еще больше я ненавижу, когда ты так гоняешь. Это лихачество в Москве…
– Кира, – перебил он. – выясни у своего Лени Шмыгуна, какие именно документы Он привозил тебе на дачу. Выяснишь?
– Зачем?
– Ты вообще то подписываешь финансовые бумаги?
– Вообще то да. Когда нет Костика или Батурина.
– Костика не было, правильно?
– Правильно.
– А Батурин был, – напомнил Сергей, – ты ему статью по факсу отправляла, он в Малаховку приезжал и возле калитки стоял. Правильно?

( Read more... )

– Пап, что нам теперь делать то? Если маму… если они думают, что это мама…
– Тим, – сказал Сергей очень твердо, – мы ничего толком не знаем. То, что они задавали маме вопросы, ничего не означает. То есть не означает ничего плохого. Они должны были задавать вопросы, потому что Костик приехал именно к маме, а не к Марье Семеновне. Правильно?
– Я не знаю, – возразил Тим, – но я все слышал, и это какие то… неправильные вопросы.
– Что значит неправильные?
– Это значит, что они считают, что это мама его… того…
– Тим, не выдумывай, – прикрикнула Кира не слишком уверенно, – тебе просто давно пора спать, и ты перенервничал.
– Ничего я не перенервничал, – буркнул сын.
– И вообще ты не должен подслушивать!
– Как же не должен, когда он к тебе привязался, а ты даже папе не хотела звонить!
– Тим, – тоже очень твердо сказала Кира, не глядя на Сергея, – папа тут совсем ни при чем. Это… не его проблемы. А ты его втягиваешь…
Сергей поднялся со своей табуретки. Кира быстро взглянула – у него было расстроенное, бледное от усталости лицо с пролезшей темной щетиной.
– Тим ни во что меня не втягивает. – Он с грохотом распахнул дверь посудомоечной машины. – Все правильно. Он испугался и позвонил мне. Не нужно его ругать за это, Кира. Он не виноват в том, что ты не… можешь меня видеть.
– Я могу тебя видеть, но я не желаю, чтобы он…
– Мы все это потом обсудим. Тим, давай. Надо хоть немного поспать.
– Я не хочу спать.
– Хочешь.
– Нет.

Всегда очень точная Погода в Запорожье, только на сайте - sinoptik.ua. Погода будет солнечной и ясной.

– Я дам ему успокоительное, – вмешалась Кира, – конечно, он не уснет после таких событий!
– Ему не нужно никакое успокоительное, – заявил Сергей упрямо, – ему не сто лет, и он не бабка сердечница. Он сейчас ляжет и уснет.
– Сергей, он два часа торчал на лестнице и смотрел на труп!.. Ему нужно принять “Новопассит”.
– Прими сама свой новопассит, а ему нужно принять душ, и больше ничего. Тим, сколько раз нужно повторять?!
– Я уже иду, – пробормотал сын испуганно, – вы только не ссорьтесь!..
Кира и Сергей посмотрели друг на друга и разом отвернулись. Он – к посудомоечной машине, она – к своей тарелке с остывающим мясом.
В последний год перед разводом они только и делали, что ссорились. Ссорились из за грязных ботинок, в которых он поперся на чистый ковер, из за денег, которых вечно не хватало, из за майки, брошенной мимо корзины для белья, из за того, что лучше на завтрак, чай или кофе, из за футбола, который показывали по “НТВ Спорт”, из за работы – Сергей считал, что пописывать статейки на отвлеченные темы и работой то назвать нельзя, а она уставала, злилась, все пыталась ему что то доказать, а он не слушал, отмахивался и тоже злился, злился…
Бедный Тим. Он был не так уж мал, чтобы всего этого не замечать. Он боялся, отсиживался в своей комнате или бегал от мамы к папе с расстроенным и испуганным лицом и пытался их мирить, и еще он пытался предотвратить очередную катастрофу, и иногда ему это удавалось, и тогда он весь день вел себя как образцовый ребенок из рекламного ролика – только бы не нарушить, только бы не разбить хрупкий мир, только бы не спровоцировать новую катастрофу.
А потом они развелись. Кира была уверена, что, как только они разведутся, жизнь станет в сто раз проще и легче.
Жизнь стала в сто раз проще.
Легче не стало нисколько. Стало только тяжелее и очень обидно.
Она ведь его любила. Столько лет.
Она даже была уверена, что будет любить его всегда – вот как! Он сложный человек, но Кира никогда не признавала простых! Всегда, с двадцати пяти лет, он был очень занят – сначала своей наукой, потом карьерой, когда стало ясно, что с наукой покончено навсегда и призрак ее не восстанет из гроба даже просто затем, чтобы прошвырнуться по Европе. Он нашел себе дело, максимально приближенное к тому, которое знал и любил, и преуспел в нем, и продвинулся, и стал хорошо зарабатывать, и научился носить дорогие костюмы и льняные рубашки, и пить кофе, который не любил, и вести светские разговоры, и Кира гордилась им и любила его.

( Read more... )

– Ну, пусть найдет, – пробормотала Кира.
Им обоим было хорошо известно, что найти сотрудника вне стен родной редакции почти невозможно, журналисты уходили “на задания” и исчезали, как будто подвергались дематериализации. Через некоторое время они объявлялись, и никому никогда в голову не приходило выяснять, где они были и что именно делали. Лишь бы материал сдали вовремя.
Так что где найдет Раиса “эту дуру из новостей”, если только та не сидит на собственном стуле за собственным компьютером в собственной комнате.
Кира открыла дверь в крохотную приемную, чуть не стукнув по носу Верочку Лещенко. Верочка маялась прямо под дверью – Кира была уверена, что подслушивала.
– Привет, – выпалила Верочка и засияла глянцевой улыбкой, – я тебя жду. Или Костика.
Главного редактора почему то все именовали Костиком, хоть и лет ему было почти сорок, и выглядел он скорее как Константин Сергеевич, нежели как Костик.
– Привет, – сказала Кира, – я уже освободилась. Ты хотела колонку показать?
– Ну да, – смущенно призналась Верочка.
– Верочка, здравствуй! – провозгласил из кабинета шеф. – Написала?
– Написала, – подтвердила Верочка и зарделась. Она всегда краснела, когда шеф к ней обращался, вот какая была застенчивая. – Я старалась, чтобы получилось в вашем стиле, но я точно не знаю…
– Кира посмотрит. – Костик вылез из за стола и остановился в дверях, упершись руками в косяки.
Широченные плечи, пиджак “Хьюго Босс”, стрелки на брюках, свежая стрижка, смуглая кожа – и загар не какой нибудь там искусственный, а австрийско горнолыжного происхождения.
Кира отвернулась, а Верочка продолжала смотреть на шефа как зачарованная. Поймав ее отражение в стекле книжного шкафа, Кира усмехнулась. Однажды в Лувре она попала в самый центр японского туристического торнадо. Перед Джокондой японцы стояли точно так же, как Верочка перед Костиком, и одинаковые желтые лица были одинаково непонимающе восторженными, как у Верочки.
– Рая, – сообщила Кира секретарше, – визит барышни из отдела новостей переносится на полчаса раньше. – Костик в дверях согласно кивал. Кире стало смешно – чего он кивает? Раз уж вышел, говорил бы сам! – Константин Сергеевич просит вас найти ее и предупредить.
– Где же я ее найду, если ее на месте не окажется? – недовольно спросила секретарша. – Домашний есть у нее, не знаете, девочки?
“Девочки” – Кира с Верочкой – покачали головами.
– Вера, пошли ко мне в кабинет, я посмотрю материал.
– Чайку? – спросила Раиса и посмотрела на Киру поверх очков. Палец был плотно прижат к тому месту в списке сотрудников, где, очевидно, значилась “дура из отдела новостей”. – Кофейку? Или сама поставишь?
– Конечно, поставлю, – согласилась Кира.
– Я вечером заеду, – в спину ей сказал Костик.
– Только ты позвони сначала, – напомнила Кира.
– Ну, ясный перец.
Кира закатила глаза. Этот “перец” вконец извел ее редакторское ухо. Тим практиковал его к месту и не к месту, и его друг Илюха тоже, и в редакции он носился от одного сотрудника к другому, как метеор! Кто его придумал, этот перец дурацкий!
– Костик, – предупредила Раиса у нее за спиной, – если ее на месте нет, я не знаю…
– Ладно ладно, – бросил шеф, и дверь за ним закрылась. Кира знала по звуку, как закрывается каждая редакционная дверь.
…И все таки почему Костик?
Никому и в голову не приходило называть ее бывшего мужа Сережик, а ведь они с Костиком ровесники, и Сергей в своей конторе такой же начальник, как Костик – в своей. На работе его звали исключительно Сергей Константинович, хотя неудобно это было и длинно, и язык непременно запутывался между всеми “т” и “н”. Может, просто среда другая?
– Тебе чай или кофе? – Кира была недовольна собой и поэтому говорила громко, громче, чем всегда.
Бывший муж вторгся в ее мысли слишком бесцеремонно, и она не знала, как теперь от них избавиться.
Верочка ничего не знала про Кириного бывшего мужа, который застрял в ее мыслях, слышала только громкий недовольный голос и смотрела на Киру с некоторой опаской и некоторым излишком преданности.

( Read more... )

К кудлатой собаке за сеткой подбежали два толстых желтых щенка и стали неуклюже прыгать на нее, ставить на ее спину лапы и поддавать медвежачьими мордами. Собака терпеливо отстранялась и задирала голову, чтобы щенки не особенно кусались. Один из них вдруг не удержался на коротких толстых лапах, тяжелый зад занесло, и он плюхнулся на бок, увлекая за собой брата. Брат плюхнулся сверху. Кудлатая собака посмотрела на кучу малу, которая получилась из ее детей, нагнулась и лизнула сначала одного, а потом другого – утешила.
Вот так и я, так и я, упиваясь своими мыслями, думала Мелисса Синеокова. Я тоже буду утешать, жалеть, любить, ласкать, и он, этот неизвестный малыш, станет мне другом, и я стану ему другом, и никто на свете не будет нам нужен!..
Сказать или не сказать?.. Звонить или не звонить?..
Однажды она уже сказала мужчине про ребенка, мужчине, которого любила или думала, что любила!.. Из за того, что она тогда ему сказала, получилась казнь на всю жизнь, такая страшная, такая несправедливая, с кошмарами по ночам, с постоянным вопросом, на который никогда не было ответа – за что?
За что?!.
За то, что слишком сильно любила? За то, что не знала, как может быть иначе? За то, что глупа была и доверчива, как эти самые щенки?! За то, что совсем, совсем не разбиралась в людях?!
Василий Артемьев так же не похож на того, другого, как сама Мелисса Синеокова не похожа на Милу Голубкову, которую привязывали к кровати, насильно раздвигали ей ноги и копались внутри, убивая ее ребенка, а она не смогла его ни защитить, ни спасти!
Не смогла, потому что была дурой, потому что доверяла всем подряд!
Впрочем, нет, не всем подряд! Она доверяла человеку, от которого ждала ребенка, но и за это была наказана!
Как быть сейчас? Что она станет делать, если этот тоже потребует, чтобы она избавилась от ребенка?! Ну, положим, сейчас ее никто и ничто не сможет заставить, но что случится с ее миром, с ее маленьким личным миром, если Артемьев тоже начнет толковать ей про то, что она должна сделать аборт?!. На что станет похож этот ее мир? На ядерный полигон после испытаний, когда выжженная и спекшаяся зараженная земля лежит до самого горизонта и нет никаких надежд на то, что когда нибудь она очнется, придет в себя, станет зеленой и прекрасной и живой?!.
Когда то Мелисса говорила Василию, что не может иметь детей, и он отнесся к этому совершенно равнодушно. Она тогда подумала, что это от того, что он не собирается на ней жениться и провести с ней остаток жизни и умереть в один день, и именно поэтому ему наплевать, будут у них дети или нет!
Хорошо, если ему наплевать! Счастье, если наплевать! А если ему не наплевать, и он решительно не хочет, чтобы у него были дети?! А этот малыш, про которого Мелисса думала, что он ее собственный, на самом деле и Васькин тоже! И он тоже имеет на него какие то права! Или не имеет?..
Теплое и утешительное летнее солнце потихоньку скатилось за верхушки берез, которые шумели за заводскими воротами. Мелисса вдруг подумала, что завод, должно быть, очень старый – вон какие деревья выросли! Щенки заснули желтой шерстяной кучкой под боком у матери, которая все таки прилегла рядом с ними. Никто не выходил из проходной, и Мелисса подумала, что понятия не имеет, сколько времени и когда кончаются и начинаются смены на таких заводах. Утром? Или вечером? Или утром и вечером?..
Она вернется домой, позвонит Лере, вызовет ее к себе, если она вернулась со встречи с Башировым, они сядут и обо всем подумают.
Впрочем, Лера не знает того, что с ней произошло десять лет назад.
Никто не знает. И никогда не узнает.
Мелисса Синеокова опустила стекло, пожмурилась на последнюю улыбку заходящего солнца, подышала запахом травы, странно перемешанным с запахом горячего железа, который шел, должно быть, от завода, и решила уезжать.
– Поехали? – робко спросила она у своего малыша, который сидел внутри. – Нам домой пора.
И этот первый в жизни вопрос, который она задала ему, и еще то, что она сказала «нам», совершенно бессознательно сказала, вдруг так ее растрогало, что Мелисса какое то время поплакала, утираясь мягкой салфеточкой.
Эти салфеточки положил в ее машину Васька, потому что ей вечно нечем было протереть очки, и она протирала их подолом рубахи или рукавом пиджака.
– Вот смотри, – сказал он тогда. – Я тебе пачку кладу в бардачок! Видишь? И не забудь, что у тебя есть салфетки!
Он заботился о ней, любил ее, спасал ее, он хотел завести собаку, чтобы та тоже жила с ними!.. Он всегда как то улаживал свои дела, чтобы полететь с ней в командировку или поехать на прием, хотя терпеть не мог приемов, в пиджаке всегда маялся, оттягивал от шеи галстук, как будто тот его душил, и ворчал, что в модных остроносых ботинках у него ужасно устают ноги!
Он готовил ей завтрак, починял ее компьютер, варил кофе и лечил порезы на заднице, когда однажды ее угораздило сесть на собственные темные очки!..
Странное дело, она не помнила никакой своей жизни без него – то есть словно ее и не было, а на самом деле была!.. После Садовникова у нее даже один романчик случился с топ менеджером какой то иностранной фирмы, и романчик вышел именно «топ менеджерский». Этот самый «топ» водил ее по модным заведениям, кормил модной едой, они то и дело ездили в какие то клубы слушать какие то джазовые группы, посещали «биеннале», и Мелисса тогда все стеснялась спросить, что такое «биеннале», она не знала.
Романчик начался и закончился, как водится, ничем, они с топ менеджером быстро надоели друг другу, а модной и дорогой писательницей она тогда не была. Может, если б была, не надоела бы ему так быстро!..
Но все это было так не похоже на Ваську!.. Как будто только с ним и началась жизнь, а до него была… репетиция, черновик.
Но ведь так не бывает?
Или бывает?..
Мелисса решительно вынула из зажигания ключи, открыла дверь, выпрыгнула из машины и решительным шагом направилась к проходной.
Кудлатая собака за сеткой подняла голову и тявкнула, а щенки завозились во сне.

( Read more... )

Ну и что? Какое это имеет значение?!
Почти ничего не имеет значения, когда рядом его мулатка, по которой он так соскучился за полтора дня, о которой мечтал, засыпая в поезде, и просыпался, плохо соображая, где он, что с ним и почему ее нет рядом!
Торжественный солнечный свет, как в актовом школьном зале, заливал кухню, и было очень тихо в старом сталинском доме с толстыми глухими стенами, и только свое дыхание слышал Константинов, свое и мулатки, которая по непонятной причине в данный момент принадлежала лично ему, только ему и больше никому.
Они спали вместе уже больше года, и, словно попавший в зависимость, Константинов с каждым разом хотел ее все больше и больше. Теперь он совершенно точно знал, что привычка, убивающая влечение, – вранье.
Нет никакой привычки.
Он ничего не знал о женщине, которая оказалась рядом с ним, в самый первый раз. Не знал, и от незнания, торопливости, горячки все время путался, ошибался, пыжился и старался. Теперь, спустя время, кое что он уже знал о ней, но все еще так мало, мало!.. Это знание как будто давало ему шанс все «сделать правильно» – так, чтобы дыхание останавливалось!.. Оно и останавливалось.
А когда возобновлялось, он успокаивался и получал короткую передышку, иногда всего на несколько часов, до вечера, чтобы вечерам опять все началось сначала!..
Кухонный стол, прочный, солидный, деревянный кухонный стол, поехал по плитке пола и остановился, упершись в плиту, когда Константинов пристроил на него свою мулатку, и что то задребезжало в недрах этой самой плиты, когда он стал двигаться, и, кажется, что то откуда то упало, но ему было наплевать на все. Он видел перед собой, очень близко, кожу, как будто чуть побледневшую под шоколадной смуглостью, и губы цвета спелой испанской вишни, и понимал только одно – она принадлежит ему.
Вот сейчас, вот в это мгновение, в этой точке времени и пространства, на кухне, залитой майским солнцем. Она моя, моя, моя, я захватил и поработил ее, я ее единственный слуга и хозяин, и каждое движение приближает меня к победе над миром. Только я, только она, только сейчас, сейчас, сейчас!.. Все исчезнет и перевернется, и останемся только я и она, и еще этот свет, которого так много, и больше – нельзя, нельзя, нельзя!..
И в этот момент все рухнуло и обвалилось.
Какое то время грохотало, рвалось и сыпалось, а потом Константинов вдруг начал осознавать себя – среди собственной кухни, странно видоизменившейся за несколько секунд, и со своей мулаткой, которая улыбалась ему в лицо.
– Что ты со мной делаешь! – выговорил он, мрачно глядя ей в глаза.
– Я с тобой ничего не делаю, – она засмеялась довольным и очень женским смехом. – Это ты со мной все время что то делаешь, да еще во всяких неподходящих местах!
– Места все подходящие! – возразил Константинов, потянул и поднял ее со стола. – А… Ты же во что то была одета? Или нет?
– Была! – призналась мулатка, полезла на плиту и сняла с нее халатик с кистями и шелковыми шнурками. Нацепила и завязала шнурки. – Вот именно в это я и была одета, только ты, как обычно, ничего не заметил!
– Мне некогда было, – признался Константинов, – я давно тебя не видел. Тридцать шесть часов.
– Ты бы штаны надел, – посоветовала Тамила Гудкова, редактор женской рубрики, – а то вдруг я начну к тебе приставать!
– Валяй, – разрешил Константинов, но послушно отправился искать штаны.
Она никогда к нему не «приставала». Секс всегда начинался с него, он атаковал решительно и быстро, и иногда ему казалось, что она соглашается только потому, что не успевает отказать или из чистого любопытства – что то он выкинет на этот раз!
Думая такие думы, Константинов чувствовал себя отвратительно.
– Саша! Кофе!
– Он давно холодный, – пробормотал сам себе под нос, застегивая джинсы.
– Я уже сварила новый!
Он вышел на кухню – попытка номер два! – с деловым видом посмотрел по сторонам, обнаружил беспорядок, свидетельствовавший о его недавнем безумии, нахмурился и отодвинул от плиты тяжелый итальянский деревянный стол. Поднял с плитки плетенку для хлеба, некоторое время раздумывал, что именно с ней сделать, и зачем то положил в раковину. Тамила достала ее из раковины, сунула на место и поставила на стол кружку с кофе.
– Омлет или яичницу?
Константинов подумал.
– Яичницу. С чем нибудь. С сосиской, или что там у нас есть?
– У вас ничего нет, – язвительно сообщила Тамила. – Но я привезла грудинку.
В халатике с кистями и шелковыми шнурками она возилась у плиты и засмеялась, когда лопаточка вдруг выпала у нее из руки.
– Домовой толкается, – сообщила она Константинову, – значит, сегодня будут хлопоты.

( Read more... )

– Володя, тебе, наверное, на работу надо, – вдруг спохватилась она. – Сейчас я быстро приготовлю завтрак… или ты не завтракаешь?
– Завтракаю.
– Тогда я сейчас приготовлю. Или нам… лучше уйти?
– Вам лучше глупостей не говорить, – посоветовал Архипов.
Ему непременно нужно поговорить с ней. Он был уверен, что в свою квартиру она не должна возвращаться, но как сказать ей об этом, не знал.
Все дело в том, Маша, что в ваше отсутствие я нашел в вашей квартире труп. Трудно объяснить, зачем меня туда понесло, но тем не менее понесло, труп я нашел, а потом вывез и бросил на дороге, потому что думал, что это вы юриста прикончили.
Кстати, это вы или все таки не вы?
Замечательно.
Рассердившись, Архипов ушел в ванную и захлопнул за собой дверь.
Целоваться нельзя – брат Макс в любую минуту может их застать. Поговорить негде – в “холостяцком флэте”, оказывается, совершенно невозможно уединиться. О том, чтобы соблазнить ее, можно смело забыть – он еще не до конца “исполнил свой долг”, а она “бедная сиротка”, напуганная гадкими людьми.
Вот черт побери!
Или вовсе не рассказывать ей про труп?
Когда он вышел из ванной, оказалось, что Маша уже приготовила завтрак – гигантский омлет с грибами и красным перцем, кофе и сок.
Архипов вытаращил глаза.
Она сидела за стойкой и вскочила, как только он появился в дверях. На стойке стояли три чашки, три стакана и три тарелки. Оранжевый сок в стаканах сиял электрическим светом. Кофе пах так вкусно, как пах только, когда его варила мать, сто лет назад. Омлет золотистым краем вылезал из широкой сковороды. Тинто Брасс ухмылялся на своей круглой подушке.
– Э э… садись, – пригласила Маша и покраснела. Издалека доносились размеренные удары – Макс Хрусталев поднимал и бросал штангу. “Все таки снял диски”, – понял Архипов.
– Тебе… кофе с молоком?
– Черный.
По утрам он никогда не пил сок, только немного французской минеральной воды. Осознав, что смотрит на сок с некоторым отвращением – вот до чего довел “уютный холостяцкий флэт”! – Архипов залпом выпил полстакана.
– Маша, я хочу, чтобы вы некоторое время пожили у меня, – бухнул он и уставился в свою чашку.
– Зачем? – не поняла она.
Положила ему омлет, и пристроилась рядом, и положила на стойку худые локти, и придвинула к себе свою чашку, и положила сахар, и помешала серебряной ложечкой, по которой скакал солнечный зайчик, – как будто этим утром началась в его доме та самая “настоящая жизнь”, о которой он печалился так недавно.
– Разве… все не кончилось, Володя?
– Я не знаю, – ответил Архипов, рассматривая свою новую “настоящую жизнь”, – точно не знаю.
– Как?! А разве вчера…
– Маш, все, что было вчера, закончилось. В этом как раз никаких сомнений нет.
– А в чем у тебя… сомнения?
Архипов отхлебнул кофе и принялся за омлет.
– Откуда у Лизаветы взялся нож? Она притащила мне нож и сказала, что он предвестник смерти. Дождь кровавый, затмение небес, все дела. Где она его взяла, ты не знаешь? Она мне сказала, что он появился сам по себе и она нашла его под своей кроватью.
Глаза у нее вдруг стали круглыми и похожими на глаза Макса.

( Read more... )

Он заглушил мотор и некоторое время посидел, делая вид, что считает окна, а на самом деле лелея свою трусость.
Ну, не Терминатор он, что ж теперь делать! Он хороший мальчик из старой московской семьи, где читали книги и пили по вечерам чай, а из всех спортивных увеселений предпочитали лаун теннис, а никак не стендовую стрельбу или классическую борьбу. Кажется, на днях ее переименовали в греко римскую, и какой то бывший греко римлянин, а ныне думец, то ли все выиграл и Думу прославил, то ли все проиграл и Думу, следовательно, опозорил.
Архипову сейчас очень бы пригодился этот думец, бывший греко римлянин.
Тинто Брасс на заднем сиденье глубоко и шумно вздохнул.
– Да ладно, – не оборачиваясь, проворчал Архипов, – вздыхает он! Без тебя тошно.
На узкой дорожке, шедшей вокруг цементной башни, теснились мокрые машины, не осчастливленные “ракушками”. Дверца в мусоропроводную каморку приоткрылась под напором вылезающей помойки. Под окнами первого этажа были вкопаны разнокалиберные шины – очевидно, для того, чтобы не заезжали машины, – а прямо между шинами торчала морда голубого, подштанникового цвета, “Запорожца”. Архипову показалось, что морда ухмыляется победительно – никто не смог, а он пролез, и именно на то место, которое было утыкано старыми шинами!
Где то в глубине этого улья, которое по ошибке называется человеческим жильем, находилась Маша Тюрина. Если все пойдет хорошо, через пять минут она будет сидеть у него в машине и пить кофе, которое Расул Магомедов налил в узкий серебряный термос и сунул Архипову в руки.
Дождь усыпляюще барабанил по крыше “Хонды”, заливал лобовое стекло.
Ну да, он не Терминатор, ну и что теперь делать?!
Обозлившись, Архипов решительно открыл дверцу, подышал сыростью и запахом асфальта, а потом вышел из машины и закрыл ее – все, назад дороги нет.
Выходя, он выпустил Тинто и взял с заднего сиденья увесистый сверток – секцию от грифа своей драгоценной штанги, завернутую в газету. Сверток в руке поверг Архипова в полное уныние.
Почему ему казалось, что это очень просто, и план его чрезвычайно удобен и легок для исполнения?! Ничего у него не выйдет. Можно и не пытаться. Нужно вернуться и попросить Расула позвонить его брату, специалисту по “улаживанию дел”.
Он, Архипов, вожак стаи, но он не может тягаться с профессиональными головорезами. У него болит спина, гриф от штанги в руке приводит его в ужас. Тинто Брасс тоже не бойцовая собака, и помощи от него, скорее всего, никакой.
Нужно вернуться. Ему не пятнадцать лет, чтобы просто так геройствовать из за девчонки. Ее должны спасать профессионалы, а не Архипов, хозяин компьютерной конторы.
Тинто Брасс добежал до бывшего гриба над бывшей песочницей и только собрался задрать лапу, как вдруг оступился, зарычал и вздыбил на загривке шерсть.
– Ты что? – негромко крикнул Архипов. – Ты что, Тинто?!
Мастиф жалобно заскулил, запищал и стал отступать за ножку бывшего гриба, мотая головой и широко расставляя лапы.
– Тинто, ко мне! – приказал Архипов. – Давай сюда!
– Пока пусть там побудет, в отдаленье, – за плечом у Архипова деловито сказала Лизавета. – Его душа чувствительнее нашей, дрожит она, переполняясь страхом. Напрасным, потому что я хотела всего лишь повидаться.
Архипов повернулся, оступился, угодил в лужу.
– Ну как же вы неловки, – упрекнула его Лизавета. – На свете хуже нет, чем ноги промочить в воде холодной, а потом возможность не иметь к огню веселому ступни направить, чтоб обогреть теплом животворящим.
– Здрасти, Лизавета Григорьевна, – поздоровался Архипов.
Лизавета стояла возле его машины под зонтом. С зонта на асфальт сильно и равномерно текло, как будто она долго гуляла под дождем. Она была в старомодных лакированных ботах, шали и длинной черной юбке. Архипов сто раз видел ее во всем этом на лестнице, в подъезде, во дворе.
– Как вы думаете, – неожиданно спросил он у нее, – я все таки спятил?
– Вы говорите так лишь потому, что вам неведомо, откуда появляюсь я, и ваши мысли…
– Знаю, – перебил Архипов, – несутся к цели, словно быстрокрылые орлы!
Они уставились друг на друга и некоторое время молчали.
Лизавета вздохнула. Тинто Брасс из за ноги бывшего деревянного гриба отчетливо и жалобно скулил.
– Любви пространство вас оберегает, – неожиданно изрекла Лизавета. – Бояться не должны вы, что оно разрушится в неведомое время и вас наедине оставит с тем самым злом, что победить стремитесь.
– Я не стремлюсь победить никакое зло, – раздраженно заявил Архипов. – Я хочу выручить вашу Машу, которая попала в переделку, а вы мне совсем не помогаете.

( Read more... )